Скажем несколько слов об этом историческом памятнике и
древней святыне первопрестольной столицы. Новодевичий монастырь находится на Девичьем поле, на берегу Москвы-реки, против Воробьевых гор. Он был основан в 1524 году великим князем Василием Иоанновичем, в память знаменательного в нашей истории события — взятия Смоленска и присоединения его к Российской державе.
Неточные совпадения
Конечно, все это лишь
древняя легенда, но вот и недавняя быль: один из наших современных иноков спасался на Афоне, и вдруг старец его повелел ему оставить Афон, который он излюбил как
святыню, как тихое пристанище, до глубины души своей, и идти сначала в Иерусалим на поклонение святым местам, а потом обратно в Россию, на север, в Сибирь: «Там тебе место, а не здесь».
Были тут и комнатные иконы старых царей, и наследственные
святыни знатных допетровских родов, и драгоценные рукописи, и всякого рода
древняя церковная и домашняя утварь.
— А послала я с ней в Москву главную нашу
святыню: пять икон
древних, три креста с мощами, десятка четыре книг, которы поредкостней.
В октябре 1888 года по Москве разнесся слух о крушении царского поезда около станции Борки. Говорили смутно о злостном покушении. Москва волновалась. Потом из газет стало известно, что катастрофа чудом обошлась без жертв. Повсюду служились молебны, и на всех углах ругали вслух инженеров с подрядчиками. Наконец пришли вести, что Москва ждет в гости царя и царскую семью: они приедут поклониться
древним русским
святыням.
А может быть, этот еврей мистифицировал меня, одним словом, он почему-то не имел права посетить Москву —
древний город царей,
святынь…
Древний и чудотворный этот образ находился с тех пор в Благовещенском соборе в иконостасе, подле царских врат, а через восемь лет после того, по просьбе смоленского епископа Михаила, бывшего в свите посольства от польского князя Казимира к великому князю Василию III,
святыня эта возвращена в Смоленск, а список с нее оставлен в Благовещенском соборе.
Лука Кирилов страстно любил иконописную
святыню, и были у него, милостивые государи, иконы всё самые пречудные, письма самого искусного,
древнего, либо настоящего греческого, либо первых новгородских или строгановских изографов.
Что может быть, например, уже сильней того упрека, который раздастся в душе, когда разглядишь, как
древний человек, с своими небольшими орудиями, со всем несовершенством своей религии, дозволявшей даже обманывать, мстить и прибегать к коварству для истребления врага, с своею непокорной, жестокой, несклонной к повиновенью природой, с своими ничтожными законами, умел, однако же, одним только простым исполнением обычаев старины и обрядов, которые не без смысла были установлены
древними мудрецами и заповеданы передаваться в виде
святыни от отца к сыну, — одним только простым исполнением этих обычаев дошел до того, что приобрел какую-то стройность и даже красоту поступков, так что все в нем сделалось величаво с ног до головы, от речи до простого движения и даже до складки платья, и кажется, как бы действительно слышишь в нем богоподобное происхождение человека?